О преемственности в литературе. Ко дню рождения Коста Хетагурова

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ООО “МЕМО”, ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ООО “МЕМО”.

15 октября в Осетии отмечали день рождения Коста Хетагурова, знаковую фигуру. Хетагурова действительно знают и ценят в Осетии, совершенно оправданно считая основоположником осетинской литературы.

По этому случаю на глаза попался известный этнографический очерк Хетагурова «Особа». Нет, это не о женщине. Ударение тут на первый слог – о́соба. Слово это может быть переведено как «осетинщина» и имеет грузинское происхождение. 

При этом, слово это имеет несколько негативную коннотацию и означает все отсталое, пережиток старины. Это значение у слова возникло под влиянием резких изменений, которые начали происходить в обществах Северного Кавказа после прихода туда России. До этого их быт не менялся практически веками, и вот, за несколько десятилетий, произошли сильнейшие перемены. То есть, слово это означает на сословие, не прослойку общества, а само время, которое «старело» на глазах очевидцев.

Этому и посвящен этот очерк, имеющий огромное этнографическое значение. Хетагуров написал его еще в 1894 году, описав уклад осетин, который буквально исчезал и резко менялся на его глазах под влиянием нового времени.

Мы не будем подробно тут его разбирать, все-таки этот блог посвящен современной литературе Кавказа. А кому надо, тот пусть найдет его в интернете и почитает, это надо сделать любому, кто интересуется Кавказом. Но мы проложим мостик от очерка Коста до современной литературы. 

Перечитывая «Особу», обратил на себя внимание один эпизод. А именно тот, где Хетагуров описывает, каким позорным для мужчины в те времена считалось проявление чувств, в особенности по отношению к собственным детям. У отца не было права ни покачать колыбель, ни подержать малыша на руках и т.д. Ну разве что только при самых близких членах семьи, но публично – ни за что. Отец даже никогда не называл своего сына на людях по имени! А если его вдруг заставали с ребенком на руках, то он мог его просто «бросить куда попало». 

Сегодня красивые улицы городов Северного Кавказа полны молодых семей, где отец толкает впереди себя коляску с младенцем. И только его суровый, враждебный взгляд и большая борода напоминают о некотором дискомфорте, который он при этом испытывает.

Так вот, к отрывку. Вот он. Хетагуров описывает случай, произошедший с его отцом:

«С моим отцом, когда он был еще ребенком, случилось следующее. На крыше четырехэтажного здания мать оставила его под присмотром отца. Ребенок, переползая с места на место, очутился у самого края крыши. Еще момент — и он теряет равновесие. Дед, однако, успел наступить ему на рубашонку, и мальчик повис над пропастью. Пока на крик ребенка не сбежались заметившие эту сцену соседи и не подняли его, верный традициям, дед стоял как вкопанный и не сделал ни одного движения, чтобы освободить своего первенца от опасного положения».

Сурово, конечно. Даже не верится, но не верить оснований нет. Это реальность двухсотлетней давности.

Так вот, интересно, что этот эпизод в наши дни переосмыслил другой осетинский писатель Алан Черчесов. Ну не совсем в наши дни, рассказ написан в 1988 году и мы подробно разбирали его вот здесь. Он называется «И будет лето». Это довольно сложный по форме рассказ с уклоном в модернизм, в поток сознания, в общем, для подкованного читателя. А философский замысел его балансирует где-то между экзистенциальными поисками себя и выживанием в тяжелых условиях традиционного горского общества.

Так вот, Алан Черчесов заимствует у Коста Хетагурова этот эпизод на крыше дома и органично встраивает его в свой текст. Там мальчишка в ночь перед главным поступком своей жизни уходит мыслями в прошлое и вспоминает вот это:

«Вспоминал и видел, как он, еще малыш, заигрался на ярусной веранде с солнечным лучом, видел, как споткнулся об отцову ногу, как покатился вниз по крыше. Как повис над хадзаром. И снова видел крепко сжатый рот и белое, враз заболевшее лицо. И видел, как заорал во всю глотку, а глаза на лице сожгли его крик. Отец стоял на его рубахе и не делал и движения, вцепившись руками в свой пояс. Он стоял так, пока не покрылся мелкими каплями и пока не подоспели те, кто имел право взять на руки его ребенка. А когда они подоспели, капли слились в одну большую и скопились на подбородке. Мальчишку подняли, и отец еще мешал, не сразу сняв сапог с его рубахи, а как снял, двинулся было уйти, но шаг срезался, и он тихо присел на гладкую пологую крышу и потом сказал: «Уберите его». И мальчишку потащили к лестнице, а он все глядел на отца и его спину, ровную, как лед. А потом она переломилась и захлебнулась кашлем. Он кашлял, чтобы убрать с лица белое».

Это называется преемственность в литературе, а не просто заимствование и уж точно не плагиат, как возможно кто-то подумал. Это переосмысление прежнего опыта для развития собственного. Именно так и прогрессирует любое искусство.  И большой респект тем писателям, которые этой традиции следуют. Ибо, как писал Исаак Ньютон, «Если я видел дальше других, то потому, что стоял на плечах гигантов».